ХореографиЯ в железе
Настоящая статья является продолжением истории о семье Каган-Шабшай. С правнуком Якова Каган-Шабшая («Человек Запада», ЕС № 31 (304), 32 (305), 33 (306) – 2006 г.) и внуком Веры Шабшай («В начале было тело», ЕС № 34 (307) – 2006 г.) – Андреем Куманиным беседовал доктор искусствоведения Александр Канцедикас – автор книг и статей по истории народного и декоративно-прикладного искусства, составитель и научный редактор серии «Шедевры еврейского искусства». Андрей с 1992 г. живет в Израиле.
12 апреля 1961 года меня принесли из роддома домой, а Земля провожала и встречала Гагарина. Несмотря на это, несколько позже я решил, что не буду космонавтом. Мой первый дом был домом моего прадеда Якова Фабиановича Каган-Шабшая и находился в Москве в Антипьевском переулке в ста метрах от Пушкинского музея. Свои первые прогулки я совершал в коляске по Гоголевскому бульвару.
Потом мы переехали в коммуналку на Зубовскую площадь. На моем доме было написано: «Летайте самолетами Аэрофлота».
В 1967 году отец, мама и я полетели в Камбоджу, где отец, ученый-металловед, читал лекции студентам-кхмерам. По дороге самолет приземлился в Бангкоке. Мы оказались в отеле, в бассейне которого я упал и разбил голову. Спасли меня тогда два американских военных летчика, которые отдыхали в том же отеле между боевыми вылетами во Вьетнам. Они отвезли меня в американский военный госпиталь, где меня благополучно зашили.
Через полгода мы вернулись из Пномпеня в Москву. Я учился в разных французских школах, позже в Институте стали и сплавов. В 26 лет защитил кандидатскую диссертацию. Поздравляя, заведующий лабораторией профессор Владимир Моисеевич Розенберг сказал мне: «Андрюша, только не думайте, что вы держите бога за яйца».
И тут началась перестройка. В России великие катаклизмы часто выворачивают человеческие жизни наизнанку. Кого-то возносит, кого-то калечит. Благодаря перестройке мне стало интересно жить и до сих пор интересно.
Мой отец, Владимир Игоревич Куманин, русских и отчасти немецких кровей, – инженер-металлург, профессор. Моя жизнь как инженера была предсказуема и последовательна до пенсии и далее. И уже тогда, в 87-м , я мог бы написать собственный некролог от имени благодарных учеников.
Меня такой гороскоп не устраивал, и я решил стать художником.
Моя мама, Наталья Львовна Каган-Шабшай – танцовщица и дочь танцовщицы. Она 18 лет была педагогом в московском хореографическом училище.
Мне всегда было важно присутствие в профессии драматургии, декораций, ритма, музыки. Вероятно, это было заложено на генетическом уровне. Кузница вполне театральное место, где происходит действо. Горит огонь, летят искры, стук молотка по железу и наковальне. И когда из горна выходят раскаленные двигающиеся танцовщицы, можно считать, что жизнь удалась.
Таким образом получился кузнец-хореограф.
У Жаботинского и позже у Хемингуэя фигурирует один анекдот. Существует дурак зимний и дурак летний. Зимний в суровую стужу стучит в дверь, долго входит, стряхивает снег, медленно снимает шапку, шубу, шарф, варежки, и лишь тогда видят, что пришел дурак. А летний пришел – и сразу все увидели.
Есть кузнец-ремесленник, есть кузнец-художник. Первый спокойный, устойчивый, с крепкими ногами, бородой и в кожаном фартуке. Говорит басом. Это стереотип.
Я московский человек, живущий в израильской деревне, в доме, который мы построили вдвоем с женой. Все, что не вписывается в стереотип, может оказаться художником.
В жизни еврейского местечка кузнец был фигурой необходимой. Среди еврейских фамилий, образованных от названий профессий, Шмиты или Шмидты (кузнецы) не менее редки, чем Шнайдеры (портные) и Шустеры (сапожники).
В былые времена кузнецу приходилось подковывать лошадей, изготавливать земледельческий инструмент или инвентарь и в то же время участвовать в создании интерьера синагог. Одна из наиболее известных фигур еврейского народного искусства в старой России – кузнец Барух из Погребища, выковавший менору, воспроизводимую во всех изданиях по еврейскому искусству.
Отличительной особенностью именно кузнечного дела было, пожалуй, то, что художественное и ремесленное начала никогда не разделялись. Если в художественном литье или в камнерезном искусстве мастер зачастую выполнял работу по эскизу художника, то кузнец работал по собственному замыслу и спонтанно.
Как ни странно, в наше время, когда художественные изделия и сувениры любой части света производят в Китае, кузнечное искусство сохраняет свою привязанность к горну и наковальне в том месте, где производится предмет.
Первым человеком, с которым я познакомился на кузнечном фестивале в Балашихе, был Володя Сидоренко. Он преподавал ковку в педагогическом институте. Человек с бородой, классический вид кузнеца. Он меня не хотел брать. Было непонятно, зачем мальчик с дипломом кандидата наук и с отчетливой еврейской внешностью хочет заниматься традиционным русским ремеслом. Но я его уболтал. И он меня взял «попробоваться», впустил в мастерскую, начал учить. Начинал я традиционно – колол ломом замерзший уголь, чтобы растопить горн. Сделанные там несколько работ даже сегодня мне кажутся неплохими. Часть из них была продана позже в Израиле.
Потом перед нашим с женой отъездом в Израиль в Москве появился английский кузнец Майкл Малессон, который написал про нас статью и поместил фотографии двух моих работ в английском журнале. От него я узнал о существовании Ури Хофи в кибуце Эйн Шемер. Спустя месяц я оказался в его мастерской в Израиле, где провел два года, заодно выучив иврит.
Ури Хофи начал заниматься ковкой в 53 года. Сегодня ему 72, и он дает мастер-классы по всему миру. Это и Монголия, и Китай, и Америка, и Канада, и Германия… Президент Германии наградил его орденом за вклад в систему немецкого образования. Хофи провел ряд курсов в немецких тюрьмах, где его слушателями были неонацисты. Его родители из Украины и Белоруссии, часть семьи погибла от рук фашистов во время войны.
В Израиле у него есть кузнечная школа. Это недельные курсы стоимостью 600-700 долларов, которые больше подходят для тех, кому ковка интересна как хобби. За 10 лет существования школы эти курсы прошли 1600 человек. Я видел там отставных военных, адвокатов, парикмахеров, скульпторов и даже одну балерину.
Занятно, что, по правилам жизни кибуца, деньги, которые зарабатывает кузница и кузнечная школа, принадлежат кибуцу. А кибуцники имеют довольно скромное жилье, питание и деньги на карманные расходы. Такие вот здесь островки коммунизма.
У меня были и есть ученики. Кто-то работал у меня месяцы, кто-то годы. Некоторых из них я заразил болезнью кузнечного ремесла. Сегодня они куют в Израиле, Канаде, Германии, Франции. При этом коренных израильтян среди них немного. Вообще очень немногие из желающих учиться готовы к самопожертвованию. Ведь ученичество – это, конечно, самопожертвование.
Справа Макс Шерф, один из недавних учеников, ребенком привезенный из Швеции, ставший инвалидом во время армейской службы на израильско-ливанской границе.
Педагог (или, на кузнечном языке, Мастер) – центральная фигура в любой профессии. Если педагог и ученики стоят друг друга, они общаются всю жизнь. В кузнечном деле до сих пор существуют династии (Габерманы из Чехии, Кюны из Германии). Среди них есть замечательные кузнецы. Нюанс только в том, что на вопрос ученика педагог не должен отвечать, – это секрет моего деда, он делал так. Может быть и другой ответ, более убедительный.
В Израиле пока нет кузнечного общества, в отличие от Германии, Англии, Америки, Италии, Польши, Чехии, Украины, России. Я был в Англии и Чехии на кузнечных форумах. Работал в Швейцарии с Кристофом Фридрихом, в США с Эдом Маком. Участвовал в международном проекте по созданию ворот для Лондонского театра «Глобус». В рамках этого проекта я выполнил кованую фигурку кузнечика в плаще, как одного из персонажей произведений Шекспира. За что получил диплом от английской королевской семьи.
Кузнечный мир огромен и полон талантливыми и увлеченными людьми. Объять его невозможно. Есть профессиональные кузнечные журналы, серьезные книги по современной и классической ковке. И Интернет. В этом веке кузнец за компьютером – это уже правило, а не исключение. Сайт в Интернете и электронный адрес – предметы первой необходимости, как клещи, молот и наковальня. Так что двери в этот мир открыты.
Хотя смотреть на огонь мне интереснее, чем на экран. Для меня ковка – это не ремесло, а язык, на котором удобно объясняться.
Я разговариваю и пишу с помощью горячего железа. Поэтому то, что я делаю, лучше смотреть, а не читать. Мне довольно часто приходилось делать надписи на иврите в железе. Это были имена людей, названия улиц. Кузнечная техника позволяет варьировать форму букв, создавать именно кузнечный шрифт, собственный почерк. Текст, написанный в железе – тяжелее, весомее. Хочется написать библейские заповеди в железе. Осталось найти место, где их захотят прочесть.
Кузнечное ремесло – это искусство соединения различных кусков железа между собой с помощью огня, молота и наковальни. Соединение человеческих жизней – это область искусства.
Традиционный израильский талисман от дурного глаза – «хамса» – ладошка с глазом. В России по ладони порой предсказывают судьбу. Я придумал недавно себе проект – «линии еврейской судьбы» – делаю кованые ладошки и рисую на них зубилом.
В более крупных формах я попытался с помощью соединений металла показать некоторые человеческие взаимоотношения. Кое-что, по-моему, получилось. Часто обращаюсь к балетной теме, к балетному языку в своих работах. В 20-е годы в России и Палестине существовали лаборатории танца, в которых было немало замечательных художников, танцовщиков, хореографов. Думаю, что я сегодня работаю в такой же лаборатории. Когда я показываю движение или танец с помощью горячего металла, то я занимаюсь хореографией. Так что я не скульптор, а кузнец-хореограф. Хорошо бы поставить балет, используя кузнечный язык.
Если коснуться техники моей работы с металлом, мне хочется процитировать В. Фаворского, к книгам которого я часто обращаюсь в поисках художественных решений: «Мне кажется, что о приемах не надо думать, а думать о выражении... и я никогда не думал о сохранении приема и делал вещи как будто противоположные».
Классическая кузнечная техника, принятая 500 или 200 лет назад, не является для меня канонической. Я владею кузнечной сваркой и использую ее в своих скульптурах, но мебель делаю с помощью электросварки, применяя ее не только как способ соединения, но и как художественное решение.
У меня есть техника работы с очень ржавым металлом, который в конечном варианте выглядит, как кожа.
Такой металл не приходится долго искать, т.к. морской климат разрушает незащищенное железо очень быстро.
Технику работы с трубой (полым железом) я начал еще в Москве. И много раз к ней возвращался в Израиле. Труба дает совершенно другие пластические эффекты, чем цельный металл. Ощущение, что работаешь с бумагой. Металл тонкий, а размер изделия может быть очень большой. Из этой серии были факелы, колокольчики и др.
Я думаю, что решение художественной задачи важнее, чем соблюдение кузнечных приемов. А поиски новых техник работы с металлом только обогащают кузнечное искусство, хотя традиционно воспринимаются «классиками» отрицательно. И тогда я слышу, что никакой я не кузнец, а дизайнер по металлу.
Несколько раз мне приходилось здесь ковать хупу.
Было бы интересно использовать этот опыт в декорациях для еврейского балета. Например, если бы Кармен оказалась испанской еврейкой, хупа могла бы быть очень уместна.
В других работах, если речь идет о дизайне, я работаю как кузнец-модельер. Если рассматривать архитектуру не как застывшую музыку, а как нечто живое, то можно представить, что ты одеваешь дома, улицы, города. Поэтому с интересом слежу, что делают сегодняшние модельеры одежды.
Я больше люблю живые цветы, но иногда железные уместны. Однажды мне заказали 150 кованых роз. Не знаю для чего. Заказчик был немолодой израильтянин, не знающий Россию и Пугачеву.
Если воспринимать архитектуру как нечто одушевленное, то железо можно представить как женские украшения. В Израиле, к сожалению, немного живой архитектуры. Когда заказчик соглашается участвовать в эксперименте художника, то совместное творчество может породить весьма интересные вещи. Одна моя заказчица очень точно сказала, что, заказывая мне работу, она участвует в ее создании. Это правда.
Мне кажется, у меня получилось несколько удачных и интересных проектов в оформлении частных домов и общественных зданий. (Были школы, синагоги, торговые центры, рестораны и даже одно надгробие, хотя в Израиле это не принято). Это обычно ворота, решетки, лестничные перила – стандартный кузнечный набор, который пытаешься выполнить нестандартными путями. Я делал готику и ренессанс в ресторанах, барокко и арт-деко в пентхаузах, модерн на виллах зажиточных евреев – выходцев из Марокко.
В интерьерах было много всего интересного. Были лампы, много настенных, где я использовал кованое железо и стекло, обработанное в печи.
Была серия очень тяжелых стульев и столов, где железо держало куски стволов эвкалиптового дерева.
Были столы с использованием элементов классических ворот армянской церкви в Иерусалиме, которые улетели к заказчикам в Бостон и Париж, каминные приборы, сочетающие железо и камень.
В работе Андрею Куманину иногда помогает жена Илона. Он так отвечает на вопрос, может ли женщина быть кузнецом.
Если это опять стереотип, то женщина с бородой – это невозможно. Если говорить, что кузнец – это художник, работающий с металлом, это возможно. Я помню, как меня спросила какая-то женщина, как я чувствую, что металл готов, что его пора вынимать из огня. А я спросил, как она чувствует, что пирог пора вынимать из печки… Металл тоже сгорает. Если металл в горне закрыт углем, он может просто расплавиться. Время не рассчитывается – это просто опыт.
Думаю, что это ремесло может быть женским. Для меня разжигание огня – это средство, а не цель. Нагрев металла – это очень приятный процесс. Кузнечное дело – это не игра в кузнеца. Поэтому, если женщина может быть поэтом, пилотом, банкиром, она может быть и кузнецом.
Я не делаю работы без предварительных рисунков, могу сделать элемент. Есть повторы, которые я делаю по памяти. Вообще эта профессия не предполагает переделок. Это непрофессионально. Нельзя сжечь металл, нельзя неправильно его согнуть. Нельзя нагреть металл, вынуть его из горна, а потом думать, что ты собираешься сделать. Думать надо раньше.
Иногда я занимаюсь ковкой меди. Здесь есть свои нюансы – медь пластичнее, быстрее берет и отдает тепло, температура для ковки ниже. Звук другой, цвет. Медь, по-моему, более женственна. Наверное, я мог бы и «ювелиркой» заниматься. Процессы, техника похожи.
Что касается усталости, то физическая – ерунда по сравнению с нервной. Я мечтаю о физической усталости, она спасает. Как только идешь работать – это отдых. Не надо никаких поездок, музеев, это утомляет. Приходишь, разжигаешь горн, и это отдых. Я думаю, это свойство профессии. Она лечит человека от его жизни.
«ЕВРЕЙСКОЕ СЛОВО», №8 (330), 2007 г.